Боброва Е. Финита ля ремонт // Петербург На Невском. 2009. май
Все фотографии ()
-- В театре репетируют спектакль по пьесе знаменитого итальянского драматурга Карло Гольдони «Хитроумная вдова», премьера которого состоится в конце сезона. Кстати, хочу предупредить зрителей: наш зал стал значительно меньше, на двести мест. Ничего не поделаешь -- сцена требовала этой жертвы. Так что в театр будет попасть еще сложней, чем прежде. Сейчас мы постепенно приспосабливаем спектакли к новой сцене, а сами привыкаем к новым гримеркам. Но это приятные изменения. Моя отдельная радость: вновь будет играться одна из наших последних постановок -- «Свидание в предместье» по замечательной пьесе Александра Вампилова, в котором я занята вместе с Анатолием Равиковичем, Сергеем Перегудовым. Из-за сложного оформления мы не могли его показывать на других площадках и за год по нему соскучились.
-- Хорошо, что все эти сложности позади. Ведь всем знакомо ужасное, тотальное, а главное -- перманентное состояние ремонта...
-- Да уж. Вначале сделаешь два окна, на следующий год -- еще два. Вместо того чтобы однажды собраться с духом и установить все четыре, -- и грязи и возни гораздо меньше было бы. Так ведь нет, придумываешь себе какие-то проблемы...
-- Да еще какой-нибудь плинтус годами не можешь уложить -- все руки не доходят.
-- Вот-вот, именно плинтус. Нет чтобы доделать все разом, памятуя о том, что нет ничего более постоянного, чем временное, но чего-то все оттягиваешь, оттягиваешь, а время идет, и так и живешь годами без какого-нибудь плинтуса.
-- Но у вас же достаточно практичный склад характера, что вам мешает разом решить проблему?
-- Какое-то безразличие к этому вопросу: мол, все это мелочи. И потом, что интересно: эти элементы небрежности даже украшают жизнь. Когда все с иголочки, все отшлифовано-отполировано, все лежит на своих местах, как в гостинице, -- даже неуютно становится. А мне нравится, когда в доме есть легкая небрежность -- значит, здесь есть жизнь.
-- Не лучше ли, вместо того чтобы тратить деньги на ремонт, скажем, поездить по миру?
-- С возрастом задумываешься: а что нового ты узнаешь? Стоит ли оно того, чтобы совершать определенные усилия, когда можно замечательно отдохнуть у себя на даче под липой? Уже хочется покоя, который может дать только земля. И потом, знаете, уезжая за границу отдыхать или по работе, ты получаешь удовольствие, привыкаешь к комфортным условиям, а потом возвращаешься домой и сразу же, едва сойдешь с трапа самолета или с поезда, попадаешь во мрак, наталкиваешься на хамство, жлобство, отсутствие комфорта в аэропортах, на вокзалах. Настроение портится в минуту. Так что и уезжать никуда не хочется.
-- Вы все еще болезненно реагируете на наше хамство?
-- Сейчас уже довольно спокойно. Привыкаешь, к сожалению, к таким вещам. А раньше я такая максималистка была! В конфликты вступала моментально. Сейчас или уходишь, или пытаешься договориться с людьми. Но вообще очень печально, что таков наш менталитет и что им почему-то гордятся. Мне кажется, из-за этого мы и живем как-то убого.
-- И от всего этого вы бежите в свой дом под Петербургом...
-- Я очень люблю одиночество. Но, как говорится, мы его любим, когда знаем, что в любой момент можем от него избавиться. Настоящее одиночество, когда человеку не с кем из него выбраться, -- это страшная вещь. Как говорит моя героиня в спектакле «Средство Макропулоса»: «Если бы вы знали, как ужасно одиночество...»
А вообще, с возрастом начинает тянуть к земле. Она дает какие-то особые ощущения. Вот ты высыпаешь в нее крохотные, неприметные зернышки, а из них вырастают удивительной красоты петунии. Разве не удивительно?
-- Что еще способно удивить?
-- А я, кстати, до сих пор люблю удивляться. И это не только природы касается. Меня и в театре еще многое удивляет. Например, как много хороших молодых артистов, несмотря на не очень качественное сегодняшнее театральное образование. Еще я удивляюсь людям, которые ходят в театр. Честное слово! Я тут несколько дней подряд хожу по разным театрам -- «долги» отдаю коллегам, -- и везде вижу полные залы. И не важно, разрекламированный это спектакль или нет. Очень радует такая колоссальная потребность в том, что мы делаем.
И наконец -- это я про удивления, -- поражает все, связанное с научным прогрессом.
-- А вам не кажется, что мы платим высокую цену за прогресс? Внезапность смерти стала высока, как никогда, наверное: однажды утром сел в машину, собираясь на работу, но одно неверное движение руля -- и все.
-- Да, кто-то полетел в самолете и разбился, а кто-то не полетел, стоял в ожидании автобуса на остановке, и в него врезалась машина. Но это же судьба. Я в этом смысле фаталист. Нет, я иначе отношусь к прогрессу. К примеру, медики находят все новые и новые способы продления жизни, все больше болезней поддаются лечению.
-- Что касается физических болезней -- да, а вот коммуникабельность мира как будто разрушается. Посмотрите, сколько подросткового суицида. А кстати, вы в детстве были коммуникабельны?
-- Вполне. Хотя я была предоставлена сама себе: мама много работала в школе-интернате, папа тоже пропадал на ответственных работах. Но родители мне вовремя объяснили, что можно делать, а что -- нет, и не следили за мной. Я знала: сделаю уроки, получу свои пятерки (просто потому, что стыдно плохо учиться: ну что это за удовольствие из-за двойки сидеть в классе с красными от стыда ушами), а все остальное время -- мое. Мне доверяли, и я вовсю пользовалась своей свободой: могла гулять, сколько хотела, читать, сколько хотела, бегать по холмам, драться с мальчишками. И родители знали, что я не пропаду. Я с пяти лет ходила на рынок, помню, покупала творог. Да что говорить, если я уже в четырнадцать лет уехала из родной Белоруссии в Горький в институт поступать. Так что я очень самостоятельная была. Но при этом у меня был свой мир, в который я с удовольствием уходила. Я очень любила читать. Тогда книг было мало, и я читала все, что под руку попадется. Но, помню, мне очень нравился Аркадий Гайдар, его «РВС», «Голубая чашка».
-- Сейчас Гайдар не в чести. Кто-то недавно отозвался о «Судьбе барабанщика» как об «узаконенной шпиономании тридцать седьмого года».
-- Я так не считаю. По-моему, это очень хорошая детская литература, которая воспитывает настоящие идеалы. Чувство долга, например. Это обязательно должно быть. Мне кажется, сейчас мы живем без чувства долга, что во многом портит нам жизнь.
Знаете, мои родители не были религиозными людьми. И в детстве мне, пионерке, было объяснено, что Бога нет, и нет наказания в загробной жизни, но существуют незыблемые правила морали, которые сводятся к единому: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.
-- Вы по-прежнему не религиозны?
-- Да. Я не хожу в церковь, не соблюдаю обряды. Несколько лет назад нам объявили, что Бог все-таки есть, но это же вера, как ее можно поменять в один день?
-- Но вы думаете об этом?
-- Думаю. И буду думать. Но у меня на этот счет есть одна мысль: не дай Бог мне дожить до того дня, когда я поверю в Бога. Мне кажется, что сегодня по-настоящему глубоко верующими становятся люди, пережившие какое-то глубокое-глубокое несчастье. Так вот сейчас и приходят к Богу -- через несчастье, а для всех остальных это просто мода. Мне очень не нравится, когда я вижу людей, которые, попав в объектив камеры, начинают неистово креститься, чтобы все вокруг видели, насколько они духовны. Я не люблю фальшь.
Елена Боброва
-- Хорошо, что все эти сложности позади. Ведь всем знакомо ужасное, тотальное, а главное -- перманентное состояние ремонта...
-- Да уж. Вначале сделаешь два окна, на следующий год -- еще два. Вместо того чтобы однажды собраться с духом и установить все четыре, -- и грязи и возни гораздо меньше было бы. Так ведь нет, придумываешь себе какие-то проблемы...
-- Да еще какой-нибудь плинтус годами не можешь уложить -- все руки не доходят.
-- Вот-вот, именно плинтус. Нет чтобы доделать все разом, памятуя о том, что нет ничего более постоянного, чем временное, но чего-то все оттягиваешь, оттягиваешь, а время идет, и так и живешь годами без какого-нибудь плинтуса.
-- Но у вас же достаточно практичный склад характера, что вам мешает разом решить проблему?
-- Какое-то безразличие к этому вопросу: мол, все это мелочи. И потом, что интересно: эти элементы небрежности даже украшают жизнь. Когда все с иголочки, все отшлифовано-отполировано, все лежит на своих местах, как в гостинице, -- даже неуютно становится. А мне нравится, когда в доме есть легкая небрежность -- значит, здесь есть жизнь.
-- Не лучше ли, вместо того чтобы тратить деньги на ремонт, скажем, поездить по миру?
-- С возрастом задумываешься: а что нового ты узнаешь? Стоит ли оно того, чтобы совершать определенные усилия, когда можно замечательно отдохнуть у себя на даче под липой? Уже хочется покоя, который может дать только земля. И потом, знаете, уезжая за границу отдыхать или по работе, ты получаешь удовольствие, привыкаешь к комфортным условиям, а потом возвращаешься домой и сразу же, едва сойдешь с трапа самолета или с поезда, попадаешь во мрак, наталкиваешься на хамство, жлобство, отсутствие комфорта в аэропортах, на вокзалах. Настроение портится в минуту. Так что и уезжать никуда не хочется.
-- Вы все еще болезненно реагируете на наше хамство?
-- Сейчас уже довольно спокойно. Привыкаешь, к сожалению, к таким вещам. А раньше я такая максималистка была! В конфликты вступала моментально. Сейчас или уходишь, или пытаешься договориться с людьми. Но вообще очень печально, что таков наш менталитет и что им почему-то гордятся. Мне кажется, из-за этого мы и живем как-то убого.
-- И от всего этого вы бежите в свой дом под Петербургом...
-- Я очень люблю одиночество. Но, как говорится, мы его любим, когда знаем, что в любой момент можем от него избавиться. Настоящее одиночество, когда человеку не с кем из него выбраться, -- это страшная вещь. Как говорит моя героиня в спектакле «Средство Макропулоса»: «Если бы вы знали, как ужасно одиночество...»
А вообще, с возрастом начинает тянуть к земле. Она дает какие-то особые ощущения. Вот ты высыпаешь в нее крохотные, неприметные зернышки, а из них вырастают удивительной красоты петунии. Разве не удивительно?
-- Что еще способно удивить?
-- А я, кстати, до сих пор люблю удивляться. И это не только природы касается. Меня и в театре еще многое удивляет. Например, как много хороших молодых артистов, несмотря на не очень качественное сегодняшнее театральное образование. Еще я удивляюсь людям, которые ходят в театр. Честное слово! Я тут несколько дней подряд хожу по разным театрам -- «долги» отдаю коллегам, -- и везде вижу полные залы. И не важно, разрекламированный это спектакль или нет. Очень радует такая колоссальная потребность в том, что мы делаем.
И наконец -- это я про удивления, -- поражает все, связанное с научным прогрессом.
-- А вам не кажется, что мы платим высокую цену за прогресс? Внезапность смерти стала высока, как никогда, наверное: однажды утром сел в машину, собираясь на работу, но одно неверное движение руля -- и все.
-- Да, кто-то полетел в самолете и разбился, а кто-то не полетел, стоял в ожидании автобуса на остановке, и в него врезалась машина. Но это же судьба. Я в этом смысле фаталист. Нет, я иначе отношусь к прогрессу. К примеру, медики находят все новые и новые способы продления жизни, все больше болезней поддаются лечению.
-- Что касается физических болезней -- да, а вот коммуникабельность мира как будто разрушается. Посмотрите, сколько подросткового суицида. А кстати, вы в детстве были коммуникабельны?
-- Вполне. Хотя я была предоставлена сама себе: мама много работала в школе-интернате, папа тоже пропадал на ответственных работах. Но родители мне вовремя объяснили, что можно делать, а что -- нет, и не следили за мной. Я знала: сделаю уроки, получу свои пятерки (просто потому, что стыдно плохо учиться: ну что это за удовольствие из-за двойки сидеть в классе с красными от стыда ушами), а все остальное время -- мое. Мне доверяли, и я вовсю пользовалась своей свободой: могла гулять, сколько хотела, читать, сколько хотела, бегать по холмам, драться с мальчишками. И родители знали, что я не пропаду. Я с пяти лет ходила на рынок, помню, покупала творог. Да что говорить, если я уже в четырнадцать лет уехала из родной Белоруссии в Горький в институт поступать. Так что я очень самостоятельная была. Но при этом у меня был свой мир, в который я с удовольствием уходила. Я очень любила читать. Тогда книг было мало, и я читала все, что под руку попадется. Но, помню, мне очень нравился Аркадий Гайдар, его «РВС», «Голубая чашка».
-- Сейчас Гайдар не в чести. Кто-то недавно отозвался о «Судьбе барабанщика» как об «узаконенной шпиономании тридцать седьмого года».
-- Я так не считаю. По-моему, это очень хорошая детская литература, которая воспитывает настоящие идеалы. Чувство долга, например. Это обязательно должно быть. Мне кажется, сейчас мы живем без чувства долга, что во многом портит нам жизнь.
Знаете, мои родители не были религиозными людьми. И в детстве мне, пионерке, было объяснено, что Бога нет, и нет наказания в загробной жизни, но существуют незыблемые правила морали, которые сводятся к единому: поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой.
-- Вы по-прежнему не религиозны?
-- Да. Я не хожу в церковь, не соблюдаю обряды. Несколько лет назад нам объявили, что Бог все-таки есть, но это же вера, как ее можно поменять в один день?
-- Но вы думаете об этом?
-- Думаю. И буду думать. Но у меня на этот счет есть одна мысль: не дай Бог мне дожить до того дня, когда я поверю в Бога. Мне кажется, что сегодня по-настоящему глубоко верующими становятся люди, пережившие какое-то глубокое-глубокое несчастье. Так вот сейчас и приходят к Богу -- через несчастье, а для всех остальных это просто мода. Мне очень не нравится, когда я вижу людей, которые, попав в объектив камеры, начинают неистово креститься, чтобы все вокруг видели, насколько они духовны. Я не люблю фальшь.
Елена Боброва
Вернуться к списку новостей
